Петар Милатович: БРИТВА (Превео Владимир Александрович Бабошин)

0
258

– 1 –
Сладкая Гора в Твёрдых Холмах была и осталась самым сладким и самым горьким воспоминанием в его жизни. Благо тем, у кого она была. Счастлив тот, у кого её не было!
Предание гласит, что название Сладкой Горе дали турецкие солдаты, которые, идя на Оногошту, давали отдых лошадям, измученным скачкой, пасли их на сладких травах в этой части Твёрдых Холмов, хотя сами холмы гораздо старше всех Агарян вместе взятых. Может быть имя Сладкой Горе дали сами Ангелы, которые видели, какая целебная трава растёт на ней для всякого скота.
Первослав помнил, что в детстве, из любопытства, заигравшись, пробовал есть эту траву. Она на самом деле была сладкая. Определённо, первенство остаётся за Ангелами перед всеми возможными Агарянами.
Сладкая Гора представляла собой каменистой пейзаж с несколькими долинами и небольшими островками плодородной земли, разбросанными там и тут. Одна из этих долин называлась Лазина, она напоминала женщину, лежащую на постели из облаков. Сладкая Гора находится напротив Липовой Стороны, которая наполняет душу благоуханием, перед Острошской Скалой, которая светится в отблесках зари перед вечерней молитвой. То, что Лазина напоминает женщину, Первослав, первенец и единственный ребёнок, выживший в семье Брчанина в Твёрдых Холмах, увидел ещё в детстве, когда приглядывал за овцами. Проходя однажды по каменистому склону горы, он спрятался в кустарнике от налетевшего вдруг дождя и, в отблесках молний, разбивавшихся о Каменицу, ясно увидел, что женщина, на которую похожа Лазина, лежит на своей облачной постели и как будто бы дышит.
После вспышек молний быстро выглянуло и всё осветило солнце, которые нигде в мире, от Дурмитора до Балтимора, и от Куршумлие до куршумской Филадельфии, не создаёт столько сюрреалистической чувственной красоты, с которой не справился бы ни один художник в истории, потому что только Божья всемогущая рука может нарисовать образ, видимый какую-то долю секунды, а длится он всю жизнь, проникая и в сознании, и в сердце. Однажды увиденная, эта картина запоминалась сразу и навсегда.
Подобную этой картину Первослав не видел и не смог найти нигде, хотя искал повсюду в своих странствиях по свету – в парижском Лувре, мадридской Праде, флорентийской Уфици, ленинградском Эрмитаже, миланской Брери, мюнхенской новой Пинакотеке, лондонском королевском Музее, московском Пушкинском музее, нью-йоркском Метрополитене, амстердамском Риекмузее и остальных музеях и галереях Вены, Будапешта, Праги, Варшавы, Дрездена, Берлина, Вашингтона, Чикаго, Мехико сити, Дели, Рима, Каира, Афин. И, тем более, не нашёл в балканских музеях и галереях в Цетинье, в Белграде, Новом Саде, Сараеве, Скоплье, Любляне ничего подобного, чтобы хотя бы приблизительно достигло такого же уровня силы и красоты картины Лазины на Сладкой горе, созданную самим Богом в свете вспышек молний, похожую на прекрасную женщину лежащую на постели из облаков, которая парит на солнце как промокший чабанский кожух.
Эта картина, которая ещё не написана в истории мирового искусства, могла бы заставить заговорить и немого.
Может быть, это была одна из причин того, что, по рассказам стариков, он рано начал говорить и рано пошёл, хотя эта двойная преждевременность дорогого ему стоила, но, Первослав божился, она хранила его в жизни, а было, как говорится, и от чего, и от кого!
Бог всегда знает, что он делает, и такую силу не дозволено иметь человеку, и как его научить, чтобы он сам, своим трудом достиг нечто похожего. Но человек, который есть соединение сил физических и духовных, по воле Бога, а часто и Сатаны, в большей мере хочет идти по сатанинскому пути, по пути соблазнов, чем тем путём, который заповедан Богом. Может быть поэтому сегодня не написана картина Лазины, прекрасной долины на Сладкой Горе, картина, которую после вспышек молний сотворил сам Бог при помощи своего помощника в облике Солнца! И именно поэтому её нет ни в одном музее, ни в одной картинной галерее целого света, а такая картина на фоне бескрайнего неба и не могла появиться в людском ограниченном пространстве, даже если бы оно было самым большим и самым объёмным. Поэтому её и нет там, где хочется, но только там, где должно, но только тогда, когда Бог хочет.
Первослав с малых лет, сколько он себя помнит, вместе с матерью пас овец и коз на Сладкой Горе. А когда он был ещё младенцем, что мать его носила в колыбельке за плечами.
Однажды власть решила,что надо уничтожить коз, по причине того, что козы обгрызают ветви и уничтожают лес. То, что сама власть была более успешна в уничтожении целого народа, чем козы в нанесении вреда лесу, не имело значения – „лесным“ революционерам было важнее сохранить лес, хотя бы и ценой жизни целого народа. Они сами вышли из леса, и он был для них символом защиты и возможностью запасного выхода в случае крайней нужды. Видимо поэтому, домашняя скотина по имени „коза“, известная уже более семи с половиной веков до нашей эры, стала большой помехой для тех, кто решил, что новая история начнётся с них.
После уничтожения коз, мама пасла овец и, говорят, ждала того дня, когда по государственному или партийному решению (а тогда это было одно и тоже) будут массово уничтожаться овцы, но эта послушная животина не была уничтожена, так как кому-то наверху пришла в голову идея, что овца может стать символом целого народа, которого легко содержать в государственном загоне, и стричь, как овец, как и сколько кого можно.
Говорят, что его мама часто пела на Сладкой Горе, и её милозвучный голос был слышен в Пандурице и Прекорнице, даже овцы переставали пастись и поворачивали головы в её сторону, а ей тогда и было всего семнадцать с половиной лет. Позднее, когда он подрос, он слышал и другой голос матери. Это был многочасовой плач, который леденил кровь в жилах, мольба которую она посылала Богу, а Он молчал, но не долго…

– 2 –
– Видослав! Вышеслав! Любислава! Вы счастливы, что умерли ещё до того, как начали ходить! А были один другому до уха. Так часто говорил Первослав.
За одиннадцать месяцев три раза выносили из их дома маленькие детские гробы, чуть больше чем коробка от сапог. Ему самому тогда было только четыре года. Люди говорили, что он в эти месяцы много плакал, хотя и позднее в его доме часто плакали.
Первослав помнил, тогда ему говорили, что Видослав спит. И что его понесут в церковь, на вершине Главицы. И говорили ему, что никто не смеет его будить.
– Как это плач мужчин и женщин на широком дворе, который был слышен в Пандурице и Прекорнице, никак не может пробудить Видослава? –, малыш очень удивлялся.
Говорили, позднее, что плачи и стоны были слышны от Острога до Скадра. Казалось, что и пояс Святого Луки, как называли радугу на Небе его земляки, наполнился слёзами.
Он вспоминал, как ему говорили, чтобы он не плакал, дабы не разбудить младшего брата. Вероятно из того глубокого, удивительного ощущения, которое он тогда не умел оосознать, он не стал плакать…чтобы в самом деле его не разбудить.
Убедили его, чтоб он посмотрел на небольшой белый ковчежец, возле которого стояла пустая колыбель…украшенная синими и белыми картинками, которые и сегодня можно увидеть у памятливых людей.
Говорят, что в доме было три колыбельки: красная, синяя и белая. В белой раньше спал Первослав, в ней же после него Видослав ворковал как голубь на липе возле пчельника. В голубой спал младший брат Вышеслав, а в красной Любислава, самая маленькая.
Говорили ему, что Вышеслав рано начал ходить, Любислава была ещё в колыбельке, и тетки Райна и Билья баюкали их в дворовом домике, чтобы они не плакали и защищали их от плача и причитаний взрослых в большом доме.
Видослав как будто спал в середине комнаты в белом гробике, с пышными накидками солнечно-жёлтого цвета. Родные и соседи, обнимали Первослава, убеждали его, что брат спит в этом белом гробу, гладили его по волосам, которые были мокрые от слёз матери, пяти его тёток, знакомых и незнакомых женщин, которых он видел первый раз в жизни, но не последний…Были тут и мужские слёзы, слёзы отца, трёх его братьев, знакомых и незнакомых мужчин из села и окрестностей, со всей богоугодной и богоборческой Черногории.
Слёзы матери, тёток, знакомых и незнакомых женщин, скатывались с его волос, наполняли его сердце, а слёзы отца, дядей, знакомых и незнакомых мужчин были более тяжёлые, они оставались на его волосах.
Он сам себе удивлялся, почему люди плачут? Было занятно, как так получилось, что слёзы мужчин отличаются от слёз матери, тёток и других женщин. Да они не идут в сердце, а остаются на голове, собираются в сознании.
А он посмотрел и вспомнил камень перед домом, тот камень, по которому он скакал вместе с Видославом, когда они за день до того беззаботно здесь играли! А камень заговорчески молчал! Как он наверное смеялся над их незатейливыми играми…
Помнил, как он тогда смотрел на скрещенные ручки в белом! А однажды, заглядевшись на этот камень у дома, был потревожен тёткиным вопросом: – Хочешь ли к нам? – и прошептал:
– Сейчас не хочу, слушаю, что мне камень говорит!
Он понял, что ему тогда сказал камень:
– Молчи и терпи!
Привыкший слушать старших, а ведь этот камень был самый старый из всех под этим Небом, поэтому он послушался речей камня и молчал. Чтобы своим плачем не разбудить младшего брата, лежащего с перекрещенными маленькими ручками, которыми он за день до этого щипал его! Те ручки, на которые он опирался, зайдясь от смеха, когда ползал по полу и прятался от него, когда они играли в жмурки. Видел его закрытые глаза. Закрылись. Перекрещенные ручки. Лежит в белом ковчежке…А за пару дней до этого, Первослав стоял зажмурившись, говорил ему, что видит его. Но тогда он и в самом деле не видел, почему брат вдруг вскрикнул! И до сегодняшнего дня не может себе простить за то, что тогда, в игре, зажмурил глаза.
И его убедили, что младший брат спит…
Тогда видели все, и то, что многие хотели бы скрыть! Позднее он и сам попробовал отгадать, почему детский взгляд стал входом в вечность. Он занимался изучением детских взглядов, и радостных, и грустных. Пришёл к выводу, что тот, кто не понимает языка детских взглядов, тот не знал этого и когда сам был ребёнком, и был убеждён, как и сегодня, что никогда не захочет владеть билетом в вечность.
В детстве его научили, что детский взгляд является вторым основным законом всякого счастья. Его всегда нервировало, почему многие взрослые не понимают причин начала и окончания детского плача, например, когда ему не давали играть с маминой дорогой рукавицей, когда видели, что в дом заходит безрукий Вукота Каевич.
Иногда, плывя с отцом в челноке, он упирался взглядом в одну точку и боялся, что эта точка превратится в прореху, сквозь которую в лодку может прорваться вода и потопить её.
Это состояние страха в его взгляде сейчас ощущали все, поэтому проходили мимо, отвернув голову в другую сторону.
Ещё в раннем детстве он понял, что такое любовь. Воочию, в смеющихся детских глазах, ясно видел, когда ребёнок осознанно нравится другому и из-за этого счастлив и, поэтому, ещё больше нравится себе, а это ясно показывает его чувства тому, кто ему нравится, да и целому свету тоже. Может быть, поэтому дети не умеют скрывать любовь.
Дети играют любовью. Но никто так, как ребёнок не осознаёт, что это игра. Когда он выйдет из этой игры, тогда вступают в силу другие правила, которые уничтожают смысл всякой игры и все удовольствия, которые из неё проистекают.
В молодости он усвоил, что детский взгляд – это высшее искусство, без которого мир бы обеднел на целую истину света. Он чувствовал и был убеждён, что детский взгляд движет моря, усмиряет облака, поэтизирует небо, превращает сны в реальность, а её, в свою очередь, опять претворяет в прекрасные сны, поэтому неудивительно, что он ещё в детстве понял, что детский взгляд видит то, от чего все бегут.
Тогда он предвидел всё то, что позднее происходило, но взрослые не могли это осознать, и пропустили, что его тогдашний детский взгляд прикован к закрытым глазам младшего брата.
Он помнил, как все вышли из комнаты, наполненной солнцем и слезами. Павел Белов взял белый гробик…прижал его к груди, а по его белой бороде струились слёзы.
Он вырвался из тёткиных рук и встал перед Павлом! Встал посреди домашнего порога, и старец с белой бородой и белым ковчежцем в руках остановился, они стояли напротив друг друга, смотрели глаза в глаза. Первослав часто вспоминал его глаза, глубокие и синие, как само Небо, скрытые под белыми бровями, похожими на облака над Вукошем.
И сегодня он помнит слова, что тогда сказал, почти прокричал:
– Павел, зачем ты хочешь унести моего брата?
У старца задрожали руки! Женщины запричитали, так сильно, что их стоны наполнили всё пространство дома, мокрого от слёз, но полного солнечного света…
Павел зашатался и наклонился в сторону, люди подскочили к нему, поддержали, чтоб он не упал и не ударился головой о порог…и чтобы белый ковчег не выпал из дрожащих старческих рук.
Стоны прорвались сквозь кровлю дома и донеслись высоко, выше вершины Главицы, поднимались всё выше и выше, до Пандурицы и Прекорницы! И кто знает, докуда они донеслись! Может быть и до самого Бога!
Отец взял его на руки и прижал к левой стороне груди, только тогда старый Павел шагнул с его братом Видом через порог. А за ним вышел и отец, держа его на руках. Люди говорили, что отец тогда не плакал. А он помнил скрежет зубов, видел, как его щёки побелели, как будто покрылись инеем. Он почувствовал эти судороги всем своим существом, ощутил, что отец плачет внутри себя ещё громче всех тех, которые своими стонами сотрясали Семь Холмов, но геройски сдерживает свои чувства.
Он рос с этим ощущением столько, сколько себя помнил. Ему всегда было жаль отца. Он часто гладил его щёки, как будто бы боялся, чтобы его лицо опять не превратилось в камень.
Пошли в церковь, там, где с самого детства, молились и молчали наедине с Богом в священной и лёгкой тишине, которая в равной мере была близка и умным, и тем, кто таковыми не были.
После того, как процессия вышла из дома, стоны и плач всё больше стихали. Когда проходили мимо камня, всех смиряло Божье молчание, так было всегда, когда они шли в церковь. А сам камень кричал! Люди словно окаменели, а камень очеловечился! Он говорил языком, который понимали только плакальщицы, богоугодники, безбожннки, философы и поэты! И все разбойники!
Философ Вуко из Вукоши взял его из отцовских рук ещё до того, как Павел Белов и Милун Крстович понесли белый ковчег на самый верх Главицы. Он бережно нёс его, поглаживая по волосам, и что-то долго и тихо говорил ему на ухо, рассказывал о вершине, названной Орлиным Гнездом. Показывал, где и что находится, но из целого его тогдашнего рассказа, как много позже признал сам Первослав, он больше всего запомнил рассказ про разлом Кули на самом верху Орлиного Гнезда.
Безбожник Стево Чипрович, громко кричал, как на партийной конференции, обвинял Бога, что забрал маленькое дитя вместо хозяина дома и при этом, помнится, несколько раз богохульствовал.
Он видел, как отец быстро подошел к Чипровичу. Люди рассказывали, что он жестко схватил Стево за руки, и процедил сквозь зубы прямо в лицо:
– Стево Чипрович, если ты ещё раз будешь ругать Бога, клянусь тебе костями отца, матери и братьев, положу тебя в гроб вместе с моим ребёнком.
Он помнил, как Стево сразу угомонился, как малое дитя, которое сделало какую-то пакость. Он был в то время секретарём ячейки компартии и сельским депутатом общины в Даниловом Рынке. Это время, когда было и ясно, и облачно. Люди говорили, что тяжело приходилось тому, кого Стево тайно невзлюбил. Ему, рано или поздно, ударяла «государственная» молния» в темечко! Однако после этого случая никто и никогда не слышал, чтобы Стево богохульствовал!
Душан Слапски из Миокусовича, который всегда носил шляпу и длинное чёрное пальто, подошёл к Вуку и взял Первослава на руки. Чтобы успокоить его вытащил из кармана кулёк с конфетами и дал ему одну. Подумав, что этим достаточно успокоил его, достал из левого кармана тетрадь и начал её листать. Первослав сразу уставился на то, что, как он знал, называлось буквами. Он вернул конфету Душану, протянул руки к тетради и он ему её отдал. Эту Душанову тетрадь он и сейчас хранит вместе с фотографиями младшего брата и с благоговением рассматривает опять и опять.
Люди говорили, что тогда Владо Обретич украл у отца кошелёк, так как за ним никто по-хорошему и не смотрел, но потом говорить об этом перестали, а он сам, понятное дело, молчал, даже если это и было так. Но народ молчать не хотел и об этом ещё долго судачили во всех Семи Холмах, так как глас народа – глас Божий!.
Белый ковчег поставили на решетку над черной ямой родовой гробницы, в которой как он позже узнал, похоронены отцов отец и дед, чьё имя он носит, мать и бабка отца, братья и дядьки, как и его прадед Джоко, который и построил родовую гробницу с православным крестом крестом в середине, на котором и сейчас есть надпись:
„Эту гробницу построил при жизни Джоко для себя и семьи!“
После этого священник Кирило, которого он потом часто видел в своём родном доме когда святили воду и куличи на Святую Петку, Параскеву Пятницу, так и на отпевании усопших, в третий раз прочитал отходную молитву младшему брату. Перед этим он сделал это на Каменной Постели, откуда возле Горной Стороны радваивается дорога на Сладкую Гору и на Врачеву Долину, на развилке дороги перед Павковой Градины, где в детстве они часто играли. Там, несколькими годами позже, он, заигравшись, спустился вниз в Голубеву Яму, нашёл множество человеческих черепов, эту находку тогдашние власти поставили ему в вину. И до сегодняшнего дня не могут ему простить, что он, заигравшееся дитя, случайно открыл доказательство чьих-то страшных преступлений, совершённых задолго до его рождения! Говорят с того времени он был определён как некто, кто обязан нести ответственность за чужую вину…
Перед третьим поминанием по младшему брату, он видел как отец в окрытом маленьком гробу освобождает ему руки, ноги и голову, а он как будто улыбался …с маленькими ямочками на обеих щеках. Он увидел, что поднимают крышку, хотят закрыть гроб, вырвался из рук матери и закричал! Говорят, что тогда на всю округу ,на все Семь Холмов прозвучал детский крик:
–    Не дам вам закрыть моего брата! Павел, верни мне брата!
Все, кто был рядом, увидели, что в ещё открытый гроб из кармана его рубашки выпала дорогая наливная ручка, которую он нашёл в дедовой библиотеке. В разговорах, после возвращения с кладбища, это связали с тем, что он хотел через своего брата послать деду перо, чтоб он ему писал.
Долго об этом судачили, пересказывали во время долгих посиделок около очага в его родном доме. В то время этот дом был своеобразным убежищем для всех здравомыслящих, а люди недалёкие обходили его стороной.
Перврслав, пока был маленьким, опять и опять удивлялся, почему деда не пишет ему из гроба. Однажды он спросил об этом отца в присутствии других людей, и в памяти у него впечаталось их окаменевшие лица. Все онемели. Никто из них ему до сегодняшнего дня так и не ответил, почему дед не пишет ему из гроба, хотя сами говорили, что деда хочет ему писать, а дед всегда ему писал, но он никому из них не хотел это говорить! Почему это он им признался в чём-то, а они ему не отвечают на вопросы, к которым сами и вынудили?
Оставшись один, Перво играл на солнечной стороне двора. Выйдя из дома он увидел, что на изгороди висят три белых рушника, которые отец завязал в три узла, когда вернулся с кладбища. Это были те рушники, которыми были перевязаны руки, ноги и голова Видослава, те рушники, которые отец развязал на кладбище.
Он часто оставлял игру, входил в дом и разглядывал эти рушники, повешенные потом на чердачных перилах, ему всегда представлялось, что они превращаются в руки, которые машут ему, в то время как камень возле дома кричит.
У него было трудное детство. Было больше черной краски среди белых дней.

– 3 –

Он рос в колыбельке с мамиными песнями и овцами. Когда он вылез из колыбельки и начал ползать, очень быстро начал ходить, неожиданно уверенными шагами, причём его первые шаги были не к отцу или матери, а через порог дома, но отец его догнал, взял на руки и вернул в колыбель возле очага, из которой он сейчас же опять выскочил. Позже это часто было темой для шутливых разговоров между людьми, во время традиционных посиделок, особенно зимними месяцами. Подрастая, он пользовался всеми привилегиями первенца. Отец и мать даже спорили – кто чаще держит его на коленях или на руках. Он помнил, что отец часто брал его на руки. Он говорил матери:
– Достаточно того, что ты носишь в животе второго ребёнка, а этого я хочу носить на моей груди, пока он не окрепнет.
Отец носил его на левой руке, и Первослав часто засыпал на его плече, в то время как отец рубил прутья, собирал сено, прибирал навоз. Может быть он носил его на руках потому, что сын напоминал ему его отца, деда Первослава. Он часто его вспоминал и у него выступали слёзы в то время, как он смотрел на его фотографию, висящую на простенке дома между окнами. Когда в детстве Первослав спрашивал отца, почему он плачет, когда смотрит на фотографию деда, тот отвечал ему, гладя по голове, что это от солнца. Тогда Первослав начал сомневаться и попробовал сам найти ответ, он смотрел в ту сторону, ощущая роскошную красоту солнечных бликов на Липовой Стороне, на обрывах Грача, но его глаза не слезились. Свои сомнения он умерил сознанием того, что детская голова не может вмещать всего того, что знают взрослые, он усвоил это как норму поведения. Поэтому с малых лет был мирным и внимательным слушателем людям, которые, собираясь у них дома, говорили долго и на разные темы. Именно тогда, у родового очага, образовалась своеобразная академия исторических и философских наук, из которой он почерпнул много знаний и житейской мудрости. Впитывая каждое слово из этих живописных разговоров, он в своих мыслях был соучастником всех услышанных страшных и прекрасных событий, все эти рассказы врезались ему в мозг и сердце.
Говорили всякую всячину: о лечении травами и заговорами, о Божьих и людских законах, о достижениях и поражениях, об исторических событиях и их значении. Люди говорили и об его деде. И многие даже плакали.
Когда он заметил это, в его голове зародилось сомнение. Он сам никогда не плакал, когда смотрел на фотографию деда на стене. Наоборот, он радовался, когда смотрел на неё.
Портрет деда в чёрном пиджаке, белой рубашке и с чёрным галстуком, с пронзительным взглядом, похожим на взгляд орла и голубя одновременно, пленил его разум и распалил любопытство. Этот взгляд с фотографии одновременно миловал душу и жёстко бил, как молния в камень.
Оттиск того дедова взгляда он носит в себе целых шестьдесят лет, а деду было всего тридцать шесть, и у него было уже шесть сыновей, когда он был предательски убит из засады, на пороге своего дома выстрелами из ружей…
О том, каким был его дед, он с малых лет много раз слышал от старых людей, бывавших у них дома. Говорили, что дед был символом героизма, человечности, милосердия к немощным, бедным, убогим, он был как человек-молния, но мог и пустить слезы от сопереживания. У домашнего очага в их доме собирались все, кто в то время шли в Острог или возвращались после поклонения святыням, так как дом стоял как раз на пути, который вёл в Острог. И те, кто шёл из Никишича через Подгорицу, или из Подгорицы шли в Острог, должны были проходить мимо его родного дома. К нему сворачивали все те, кто имел чистую совесть. Не сворачивали те, кто проливал братскую кровь и братался с врагами, но он заметил ещё в детстве, что и они имели некую долю уважения и страха перед этим белым домом, который стал чёрным от пожара в страшном 1941 году.
Десять лет назад, в Вене Лильяна из Миокуса сказала ему:
– Первослав, все мы, кто вышли в свет из нашей школы, носим в сердце картину твоего красивого белого дома, в котором ты был рождён, и куда мы запросто заходили, когда шли через Подгорицу.
Лильяну он тогда увидел первый раз спустя сорок пять лет. Он учился с ней в первом классе начальной школы в Слапе до 15 марта 1957 года, когда его выгнали из класса за то, что на школьном собрании он во весь голос спросил:
– Учительница, точно ли Тито умер? – но, к сожалению, тогда, в Париже, вместо него лежал мертвый Моша Пияда.
Лильяна сохранила чарующую глубину своих поэтичных глаз, её взгляд пленял и сейчас, после стольких десятилетий. Истинная женская красота не подвержена времени, она и стареет красиво. Тогда она ему напомнила ему о Сладкой Горе, спросив так ли красива эта картина, как та, что он рисовал в тетради в первом классе начальной школы.
Его тогда пронизал внутренний крик, который из Вены можно было услышать на небесах. В тот момент он опять увидел картину Лазины на Сладкой Горе, посреди Твёрдых Холмов. Но картинка была разрезана напополам, разделена на две части. И в этой рассечённой картинке была проклятая бритва.
Из затянувшегося молчания его вывел вопрос Лильяны:
– Первослав, ты слышишь, о чём я тебя спрашиваю?
– Слышу, слышу.
– Ты рисуешь сейчас?
– Нет.
– Почему? Все говорили в Слапе и соседних сёлах, что в тебе кроется талант художника.
– Это из-за бритвы.
– Какой бритвы?
– Обычной, совсем обычной, но страшной такой, что не может быть страшнее.
– О чём ты говоришь? Что это за бритва?
Но он замолчал, чтобы не ёкнуло внутри, чтобы от этого что-нибудь не взорвалось в квартире брата школьной подруги. Его визит был связан с приездом родственников семьи Лильяны, и он не хотел при свидетелях демонстрировать своё эмоциональное состояние. Они приехали из Чикаго, позвонили ему и попросили о встрече у Лильяны и её брата Новака в Вене.
Его молчание восприняли как знак для смены темы разговора. И Новак, и Лильяна знали его из детства, поэтому не удивились внезапной смене настроения.
Выйдя из венской квартиры Лильяны, он встретил своего секретаря Янко Станковича из Лазнице под Жагубице. И опять на венском тротуаре явилась ему рассечённая бритвой картина Лазины на Сладкой Горе в родных Твёрдых Холмах.
Секретарь, который его хорошо знал, сообщил, что ему необходим отдых. В душе Первослав был ему благодарен, а тот и сегодня не знает, какую услугу ему оказал, оставив его одного. Он сам, наедине с собой, лучше всего боролся с всякими земными муками. Одиночество помогало ему заслонить собой любую, самую страшную невзгоду.
Он пошёл в направление своей венской редакции, которая размещалась на третьем этаже, а его квартира была на четвертом этаже дома в пятом венском округе. Домой он не пошёл, хотя и был утомлён до такой степени, что у него появилось ощущение, будто все невзгоды этого света ополчились на него. И хорошо, что он сначала пошёл в редакцию, чтобы дети не увидели его сломленным.
В редакции ему становилось всё тяжелее и тяжелее. Эта проклятая бритва, которая рассекла картину Лазины на Сладкой Горе, и которая проявлялась на рассеченной картине, опять возникла перед его взором, в один момент начала расти, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, до тех пор, пока не заполнила собой все редакционные помещения «Нового голоса», потом, через несколько секунд, начала быстро уменьшаться, почти до невидимости и, такая миниатюрная, начала скакать по комнатам венской редакции, потом полетела, как будто имела и ноги, и крылья, и уменьшилась ещё больше, поместившись, в конце концов, на кончике швейной иглы, чтобы в следующую секунду опять начать расти до потолка редакционного помещения, а потом опять уменьшиться до миниатюрного размера. И так продолжалось несколько часов.
Он никогда и никому не рассказывал о бритве, откладывал на потом, днями, неделями, месяцами, годами и, когда прошло более пятидесяти лет с того злопамятного происшествия, он должен был найти кого-то, кому мог бы всё рассказать. Он не смог поделиться своими переживаниями ни с первой, ни со второй, ни с третьей женой, ни с детьми из всех трёх браков. Он хотел защитить их от опасной бритвы, а себя всё больше загонял в тупик. Видимо по этой причине, бритва начала его преследовать и терзать во сне. Поначалу не так часто, но потом всё чаще и чаще, а последнее время каждую ночь. Ночные кошмары переходили в дневные, затем наступал период видимого внутреннего покоя, после которого бритва опять терзала его днями и ночами.
В этой борьбе сердца и мозга с подступившим мороком, его не раз осеняла спасительная мысль, что он всё же должен кому-то рассказать о бритве. Он годами искал, кому в этом мире сможет доверить свою страшную тайну, кто смог бы его понять! Всё напрасно. На трибунах в Вене, Инсбруке, Линце, Граце, Мюнхене, Франкфурте, Дортмунде, Штутгарте, Париже, Афинах, Нью-Йорке, Чикаго, Индианополисе, Кливленде, Сан-Франциско, Сиднее, Мелбурне, Канбрре, Бризбене, Перте и многих других местах своего мирового турне, люди в переполненных залах овациями прерывали его речь, в которой он говорил в открытую то, о чём многие из них боялись размышлять даже и тайно! И, после всех встреч и разговоров, оставшись один в гостиничном номере, с бритвой, как со своей чёрной тенью, спрашивал сам себя: «Кому я расскажу всё о бритве? Кому смогу доверить мою муку, которая раздирает меня изнутри вот уже больше пятидесяти лет?»
Она часто являлась ему во сне, резала его на части, и утром он вставал ещё более утомлённым, чем был, когда шёл отдыхать, чтобы успокоить душу и изломанное тело.
Речи, которые он произносил с трибун в Вене и в других городах, открыто, во имя правды, свободы, достоинства, отпугивали всех «ура-патриотов», для которых национальное предательство стало выгоднейшей профессией, всех политиков которые политику воспринимали как искусство «отобрать что-то у кого-нибудь», а те, у кого это что-то отобрали, думали что это им было подарено.
Он не молил Бога за тех, которые были во власти, а молился Богу, чтобы во власть пришли те, кто от Бога даны!
Он раньше подумывал о том, чтобы рассказать тайну бритвы священнику на исповеди, но отказался от этой мысли, так как местный священник с большой опаской относился к его бунтарским, эмоционально сильным выступлениям…Этот священник не осмеливался выслушивать то, что народ хранил в самых потаённых уголках сердца. Как можно ему исповедаться и всё рассказать о злобной, страшной бритве? Может он из тех, кого служба госбезопасности внедрила в церковь, и как такому, что только для видимости носит одеяние священнослужителя, понять все его мучения с бритвой и около неё, если он сам ездит на джипе с затемненными стеклами, а еще несколько лет назад был обычным голодранцем?
Нет. Он решил пока промолчать об этом, так как и рассказывать было некому. Он устал. Опасная бритва последние пять лет начала его изводить до такой степени, что это был только вопрос времени, когда бы он умер бы от тоски, душевной боли и страданий, от непонимания и отчуждения, исходящего и от родных по крови людей.
И тогда он решил смириться с бритвой, принять её как часть своей жизни. И с этого момента он ощутил некоторое облегчение, которое свойственно монаху в процессе молитвенного уединения и после молитвы.

– 4 –

Было лето 1959 года, он учился в третьем классе начальной школы. Его отец в то время каждый год делал печь для обжига извести. Превращал камень в деньги. Он был великий труженик, имел сверхчеловеческую силу.
Тем летом они валили лес на Сладкой Горе, готовили дрова для обжига извести. На самом деле о тец рубил лес, мать помогала ему, собирая ветки, а Первослав приносил им обед. Приходил с большой корзиной, стелил полотенце, на него выкладывал хлеб, сыр, солонину, лук, окорок, каймак. Отец, нарочито громко покашливая (у него была такая привычка, когда он хотел привлечь внимание к себе и эта привычка осталась до самой его смерти), садился у импровизированного стола, дожидался, когда подойдёт мать, а затем доставал бритву и резал ею хлеб, солонину, окорок, сыр, лук. Эта бритва отличалась от всех других бритв, когда-либо им виденных. Узкая, серебристого цвета, похожая на рыбу, с рыбьей же головой, плавниками и рельефным рисунком, похожем на рыбью чешую.
Отец ревниво хранил свою бритву. Никому не давал её в руки. Когда мать хотела отрезать ломоть хлеба и просила бритву, он ей не давал, а брал лепешку и сам ей отрезал.
Первославу это было чудно. Однажды он сам попросил у отца бритву, чтобы отрезать кусок сыра, но отец и ему не дал, а взял сыр и спросил, чтобы он показал, сколько ему отрезать. Он ответил отцу, что хочет маленький кусочек. Он вообще не был голоден, просто хотел узнать, почему отец никому не даёт бритву.
Он попытался вытащить её у отца из кармана, когда он, устав от работы, задремал, прислонившись к молодому деревцу, но отец пробудился, и ему пришлось отказаться от своих намерений. Он очень хотел потрогать её своими руками и наконец-то узнать, что скрывает эта таинственная бритва.
Он старался рассмотреть бритву, когда она была в отцовских руках. Отец играл этой бритвой, перекладывал её из руки в руку, ему нравилось трогать её пальцами и оглядывать её со всех сторон. Приметив однажды, как внимательно он рассматривает бритву, отец спросил:
– Нравится ли тебе эта бритва?
– Нравится, такой красивой я не видел.
– Знаешь ли почему не даю тебе в руки?
– Не знаю.
– Чтобы ты не порезался. Она очень острая.
Взял бритву и провёл ею по левой руке выше локтя. Первослав видел, как бритва чисто срезала волоски.
После этого он часто думал об этой бритве-рыбе. Иногда даже засыпал с мыслями о ней. Спал он в отдельной комнате, которая позднее, когда он вырос, служила ему кабинетом. И во сне ему начали являться бритвы разных размеров. Однажды ночью он даже закричал во сне, испугавшись огромной бритвы в облике человека! Он был мокрым от пота. Родители его успокоили, отвели в свою спальню и положили в постель, чтобы он спал между ними.
Отец всхрапывал во сне, а мать спала так тихо, что казалось она и не дышит. Он сам спал беспокойно, ему опять приснилась бритва с лицом человека, не похожего ни ни кого из знакомых. Лёжа между родителями, он во сне боролся с человеколикой бритвой, которая на самом деле была похожа на рыбу. На рассвете, избавившись от ночного кошмара, он слез с родительской кровати. Обернувшись, увидел, что родители спят сном праведников, а он почувствовал лёгкий озноб, подумав, что это от утренней прохлады. Но главные испытания ожидали его впереди.
Несколько месяцев спустя, в один из вечеров отец спросил мать:
– Где моя бритва?
– Не знаю.
– Ты не вынимала её из кармана плаща?
– Нет.
– Может быть Первослав взял?
– Я не знаю. Малыш, ты где?
– Я здесь, мама.
– Ты не брал папину бритву?
– Нет, не брал.
– Это точно?
– Точно, мама.
Отец начал искать бритву по всему дому. Заглядывал всюду. И мама тоже. И он помогал родителям в поисках. Поиски бритвы по дому прекратились, только когда заплакал Горчило. Ему тогда было три с половиной года, он часто болел, а Первослав был младшему брату и братом, и нянькой, и отцом, и матерью. Оберегал его, когда он начал ходить, варил ему кашу с молоком, поил соком, давал ему сироп от кашля в точно назначенное время. Для него были очень важны родительские заповеди, он старался беречь младшего брата, чтобы он не умер, как до этого умерли Видослав, Любислава и Вышеслав. Эти заповеди были просты, как будто их сам Бог изрёк. С другой стороны, он и сам ощущал огромную ответственность и гордость за то, что он, девятилетний мальчик, борется с болезнями, что он побеждает адские силы, чтобы они не отобрали у него младшего брата, как тех троих. И эту гордость ещё более возвеличивали слова многих уважаемых людей, бывавших у них в доме на посиделках, видевших, как он себя ведёт, как и чем играет. Они говорили его отцу:
– Ей Богу, у тебя есть на кого оставить дом. Посмотри на этого ребёнка, он не по годам серьёзен, не играет как все дети, читает дедовы книги, да и лицом похож на деда.
Разыскивая по дому эту проклятую бритву, он слышал, как соседка, бабушка Милена сказала отцу:
– Смотри, смотри на его лицо, посмотри внимательнее на своего старшего сына. Те же глаза, тот же взгляд как у деда, и очень похож на него. Есть что-то такое под этим небосводом, Богом тебе клянусь. Дед его убит из засады на этом самом пороге, до этого они убили моего Крста, за домом, возле кошары в тот проклятый 1941 год, убили мою мать и братьев, а восемь лет спустя родилось это дитя, у которого дедовы глаза, и душой похож на него, это видно и сейчас, когда ему нет и десяти лет…
Из воспоминаний об этих словах Милены его вывел голос матери:
– Уснул ли Горчило?
– Да, мама.
– Иди, да будем вместе искать эту чёртову бритву.
– Не чёртову, а мою – поправил её отец.
– Добро, айда, пусть её чёрт носит, найдём её, не сквозь землю же она провалилась, и не украл же её никто.
И они искали бритву до заката по дому, в подвале, во дворе с фонарями. Может быть искали бы и дальше, но отец захотел спать. Он был уставший, так как работал за троих.
В полвосьмого утра Первослав услышал голос учителя Милутина, а это был знак, что он должен взять вёсла и вместе с учителем, который был другом его деда, идти в школу на другом берегу реки.
Время было дождливое, на пути к реке они шли около двухсот метров по раскисшей деревенской грунтовой дороге. Учитель шёл впереди, выбирая, куда поставить левую, а куда правую ногу – то на островок пожелтевшей травы, то на камешек, чтобы не испачкать свои чёрные ботинки, какие тогда носили учителя, священники, профессора и директора предприятий, некоторые из которых вскочили в эти ботинки прямо из лаптей.
В четырёхклассной начальной школе было только один класс. В середине был коридор, а с правой стороны было помещение школьной кухни, в которой школьная повариха Мируна готовила еду для тридцати пяти учеников.
С левой стороны была школьная канцелярия, учительская, в которой учитель редко бывал, так как имел привычку во время перемены выносить стул на небольшую террасу перед входными дверями, которая заканчивалась пятью широкими ступенями и, оттуда наблюдать за учениками. Так как Первослав был одним из самых подвижных и отважных в школе, учитель часто сажал его рядом с собой. С этого места, на каких-то двести пятидесяти метрах по воздушной линии, сверкал белизной его родной дом, который в то время больше был похож на дворец, несмотря на то, что этот дом разграбили и сожгли задолго до его рождения в лихие военные годы.
Учитель шёл в канцелярию тогда, когда какая-то группа учеников убегала в другую часть школьного двора, под раскидистый вяз, который рос возле школьного уличного туалета для девочек и мальчиков. Из канцелярии была прямая видимость на эту часть двора. Ученики это знали и зачастую играли с учителем так, что одна группа учеников убегала под вяз, чтобы там задирать девчонок, а другая оставалась перед террасой и шалила перед глазами учителя.
И это стала привычной школьной забавой, инициаторами которой были самые нерадивые ученики, досаждая этим строгому учителю, хотя он вообще не был строгим, а был добрым и благородным. Этому у него надо было всем поучиться.
Увидев, что детская игра с учителем на перемене переросла в безобразие, свойственное только твердоголовым примитивам, Первослав был этим обеспокоен. Ему было жаль слушать, как вздыхает учитель, когда идёт в канцелярию и потом возвращается назад на террасу, чтобы видеть учеников, играющих во дворе школы. Однажды Первослав надавал по шее нескольким ученикам, которые были заводилами в этой подлой игре. Учитель поругал его за это, опять посадил его перед собой, чтобы он был на виду. Он спросил его, зачем он побил этих учеников, но Первослав не хотел говорить ему истинную причину. Уже тогда он имел ясное неприятие всякого подхалимства, несмотря на то, что это мешало ему жить.
Иногда, если учителю надо было что-то делать в своей канцелярии, за учениками на перемене приглядывала Мируна. Её ученики не дразнили. Она не ставила оценок, а намазывала мармелад на ломти хлеба и наливала молоко в кружки, которые потом собирала и мыла. Ей ученики оказывали почтение, как своей бабушке, хотя она была достаточно молода, а морщины на её лице были не столько от возраста, сколько от тяжёлых жизненных испытаний, выпавших на её долю в военные годы.
Первослав тоже любил Мируну как свою бабушку, которую совсем не помнил, а она ему рассказывала, что до этой страшной войны его баба Люба была самая красивая девушка и женщина, что по красоте и доброте ей не было равных во всех Семи Холмах. Те же слова Первослав слышал и от других людей, которые бывали в его доме на вечерних посиделках. Мируна ему рассказала, что в молодости была прислужницей в доме его бабушки, и она всегда платила, не скупясь, даже больше, чем она зарабатывала. Поэтому он привязался к Мируне ещё больше, и часто сам просил её рассказать о бабушке и дедушке. Он упорядочивал для себя эти рассказы, в которых от многих людей слышал о бабушке и дедушке только хорошее. Мнение рассказчиков сходились порой до самых мелких деталей.
Почтенные люди тогда не умели лгать, прихорашивать, добавлять от себя или замалчивать что-то, но для него был важен любой рассказ о бабушке, так как она часто оставалась с ним дома, когда он был маленький.
Когда Мируна должна была идти на кухню, она звала учителя, который прекращал свою работу в канцелярии, выходил, садился на стул на своё место на террасе, а ученики опять начинали свою игру. И так они заставляли учителя ходить между террасой и канцелярией, или он должен был сидеть на нижней ступени террасы или идти на тот участок двора, куда убежали ученики, чтобы задирать друг друга и дразнить девочек. И так продолжалось изо дня в день. Когда Первославу надоедало, он опять давал взбучку особо активным участникам этого безобразия. И опять учитель ругал его за это, но он скрывал истинную причину того, за что он их бьёт. Ему было жаль учителя, который часто после школы заходил к ним домой и подолгу говорил с отцом, в то время как он сам делал домашнее задание.
И опять начались поиски бритвы. Это продолжалось днями, неделями, месяцами. Это стало единственной темой для разговоров в доме. Он думал, что эта бритва сделана из металла, который дороже золота. Тогда он не знал о платине. Думал, что она посеребрена или сделана целиком из серебра, а она вообще была ни серебряная, ни платиновая. Это была обычная складная опасная бритва, с рисунком в виде рыбьей чешуи. Совсем обычная, но наиопаснейшая бритва, из всех когда-то созданных. Как и когда она попала в отцовы руки никто не знал, а Первослав думал, что того и сам Бог не знает, хотя он Творец всего и всё видит. Вероятно, думал он, только сам чёрт и знает, но позднее к своему ужасу и он узнал силу бритвы, когда она стала частью его жизни на долгие годы.
Часто он просыпался от отцовского бормотания в кровати:
– Где же моя бритва? Мама, мама…
Наутро, идя за учителем в школу по сельской дороге, и он спрашивал себя:
– Где же папина бритва?
Он размышлял об этом и мечтал, что сам найдёт эту бритву, осмотрит её и ощупает, чтобы узнать её тайну, которую отец ревниво скрывает и поэтому никому не позволяет брать её в руки. Он думал об этом часами, когда писал домашнее задание, когда нянчил младшего брата Горчило. Он даже перестал читать книги из дедовой библиотеки и часто, когда никто его не видел, стоял перед его фотографией. Задавал фотографии вопрос:
– Деда, ты не знаешь где папина бритва?
Искал ответ у умершего деда, так как живые не знали. Никто из них четверых, живущих в доме, не знал куда пропала эта таинственная и страшная бритва. Горчило был ещё мал, чтобы осознать серьёзность этих поисков. Первослав тоже не думал, что бритва настолько важна, но очень хотел её найти, чтобы обрадовать отца, которого очень любил и кого любит и сегодня, после всего случившегося, и после его смерти, и теперь, когда уже он старше своего отца по возрасту.
В один из дней мать сказала:
– Первослав, может быть ты её случайно куда-то дел, а сейчас не смеешь признаться?
– Нет, мама.
Отец, откашлявшись, поглаживая его по голове, спросил:
– Скажи папе, если ты это сделал, тебе не будет за это ничего.
– Нет, папа.
– Если это точно, то скажи немедленно!
Отец смотрел на него, перестал гладить по голове, а его начала пробирать дрожь, которую он не ощущал до этого момента.
– Может ты взял бритву и продал цыганам, чтобы купить пряники?
Он любил пряники. Его даже звали Прво Пряник.
Отцовская ладонь ударила его по правой щеке. Потом он поднял руку и ударил по другой. Придя в себя, он увидел звёзды на небе, хотя там и сияло полуденное солнце.
Вечером долго плакал, всхлипывая во сне. Не так болели щеки от отцовских ударов, сколько нарастала обида и боль, что его отец побил ни за что. Наутро во второй половине дня сцена повторилась, теперь ему досталось по два сильных удара ладонью по обеим щекам. Тогда в нём что-то беззвучно вскрикнуло. Он замолчал и перестал плакать. Только ночью он давал волю слезам, плакал и всхлипывал.
На завтра в полдень, когда он вернулся из школы, он рассказал матери о случившемся с ним по дороге. Был дождливый день, сыпал мелкий дождь, похожий на туман, который студит и душу, и тело, а он, идя от реки за учителем, начал идти за ним след в след.
Учитель, обернувшись, спросил, что он делает. Он ответил ему, что идёт по его следам. Тогда учитель Милутин повернулся к нему, посмотрел прямо в глаза и сказал:
– Перво, никогда не иди по чужим следам. Иди своим путём! И когда в жизни захочешь чего-то достигнуть, оставляй за собой свой след!
Эти простые и мудрые слова учителя сопровождали его всю жизнь, как будто он ему говорил и из его гроба!
Мать рассказала отцу о том, что сказал Первославу учитель по дороге домой. Отец придвинул стул ближе к столу и посмотрел ему в глаза. Долго глядел так. Почувствовал некую непонятную неправоту, как будто он что-то натворил, но что – непонятно. Где он нагрешил?
Утром мать сказала ему:
– Если ты взял бритву и продал цыганам, чтобы купить пряников, признайся? Ничего тебе не будет за это.
Чувствуя неправду в словах матери, которая была для него символом наивысшей красоты на свете, которая выкормила его своим молоком и берегла его душу, которая была для него целым небом, в нём что-то сломалось, будто окаменело, больно ёкнуло в душе. У него появилось ощущение, что привычный мир рушится на его глазах. Потеряв ощущение реальности, выбежал из дома. Он не плакал, но так болело, болело в душе, эта боль нарастала всё выше и выше, выше Сладкой Горы, выше Грача, выше Прекорницы, и эта боль из его души ушла в самое небо.
Мать выбежала из дома вслед за ним, схватила за руку и увела домой. Молчание обычно разговорчивого девятилетнего мальчика, стало для отца доказательством его вины.
Бритва, опять бритва!
– О, Боже!
– Но зови Бога, побью тебя!
Пощёчина, вторая, третья, пятая, десятая…
– Где бритва, отвечай!
Не ответил. Ответил бы, что не виноват, но в тот момент не мог, отец был для него как иностранец, от которого исходил только ужас.
Опять удар, другой, пятый, десятый, двадцатый, тридцатый… Больше он не мог даже считать. Упал в милосердное беспамятство, которое спасло его от боли. Когда ощутил воду, которую поливали на него из кофейника, тогда опять пришла вся боль от ударов, и боль душевная от несправедливости происходящего.
Удар, другой, пятый, десятый… После пятнадцатого опять не смог считать, Только в какой-то момент видел лицо отца, которое выросло выше гор, а потом опять уменьшилось до точки на кончике иглы. В эти секунды видел только глаза отца, а в правом и левом глазу ещё два миниатюрных отца, а в их глазах ещё два отражения, а в них опять уменьшенное отражение отца. Эта спираль в отцовых глазах с его отражением в них множилась с огромной скоростью, которая его испугала больше, чем самый страшный гром!
Опять утонул в какое-то страшное забытьё. Привело его в чувство то, что опять на него лили воду из кофейника. Девять его лет свернулись в клубок возле отцовых ног. Не помнил, сколько раз отец ударил его ногами, но больше уже не ощущал ни своих рук, ни ног, осталась только боль, пронзившая его от пяток до головы. Опять потерял сознание. Что случилось с головой, он тогда не знал, но позднее ощущал кошмарные видения, которые являлись ему как на киноэкране, в сплошной круговерти, как будто он находился в гигантской центрифуге, и это происходило с ним в разных местах десятилетия спустя.
Пришёл в себя на руках у отца, возле дома, на Каменной Постели. Отец нёс его в направлении Сладкой Горы, чтоб он показал, где спрятал бритву, так как говорить он уже не мог. Возле Каменной Постели, в полузабытьи, услышал разговор отца и учителя Милутина.
– Кто побил твоего ребёнка?
– Я.
– За что?
И отец ему всё рассказал о бритве.
– Эх ты, поганый потомок великого человека! Срам тебе, хочешь –  слушай, хочешь – не слушай! Это тебе велю я, кто твоему отцу, а деду этого несчастного ребенка, овец пас за один дукат в месяц, но сам ходил втайне от него в Учительскую школу в Даниловой Площади, чтобы потом вечером забрать овец со Сладкой Горы, и так шесть лет подряд, пока не закончил и не стал учителем. Эхх, стократно тебе должно быть стыдно, позор доброго рода…
– Не говори так, Милуне…
– Хочу и говорю, Боже мой, ты и меня сейчас в живой труп превратил, как этого несчастного ребёнка на твоих кровавых руках.
Этот разговор и привёл его в чувство…
Из-за нестерпимой боли, с поломанной правой ногой, которая висела как помятая тряпка, он не мог даже плакать, ему это не удавалось.
– Эх, бедный я бедный, а если бы мог, я бы тебе вот этим батогом все кости бы переломал. Только я сильнее тебя и могу это сделать. А ты, недостойный потомок великого человека, что ты сделал со своим сыном, с самым старшим, твоим первенцем, которому ты дал имя отца, который единственный выжил из твоих четверых детей? А ты, ничтожество, где у тебя сердце, бездушник проклятый, который ронял слёзы, огромные как камни, когда мы с Павлом Беловым выносили из дома твоего за неполный год три детских гроба, размером чуть больше коробки от сапог?
Отец молчал, а Милун сыпал словами, как горохом из мешка.
– Э-эхх, я сам в этом доме возле Каменной постели много раз и ел, и пил, и взаймы брал, когда мне нужны были деньги, я ценил тебя не только из-за твоей доброты, но и из уважения к твоим предкам. И что ты сделал со своим ребёнком, дьявол из дьяволов? Ты этим своим преступлением против своего же сына радуешь твоих врагов, которые сейчас веселятся от крови, пролитой в твоём доме.
Милунову отповедь прервало рыдание Первослава, он заплакал навзрыд от того, что начал чувствовать боль, от которой у него всё одеревенело, но вскоре от этой боли он опять упал в беспамятство. Он заплакал и из-за отца, который молчал, как воды в рот набрал. Никогда такого не было. Ему было даже жаль отца, который сейчас послушно молчал… Он не привык к тому, что отец позволял кому-то себе возразить, и ещё меньше позволял бы себе кому-то уступить. Отца все боялись и никогда ему не перечили. Молчание свидетельствовало о том, что отец переживает самое страшное поражение и, в том числе, от самого себя.
Услышав рыдание, Милун подсунул свою старческую руку под его окровавленную голову. Его руки были такие тёплые, что Первославу казалось – они согревают душу. В тот момент он ощутил, что Милун Крстович ему ближе всех родных, но и отца ему было жаль…
– Айяяяй, ты ему пробил голову! Ай, чёрный человек! Деньооо, иди быстрей сюда, у этого ребенка пробита голова, беда нам всем!
Его вылечили в тот год. Учитель приходил каждое утро, задавал ему задание, брал лодочные вёсла, ключ от лодки, а после возвращения из школы проверял, сколько он сделал и чему научился, и так было днями, неделями, месяцами, вплоть до полного излечения. Всё это время, по нескольку раз на дню, отец заходил к нему в комнату и участливо, больным голосом спрашивал:
– Болит ли у тебя что-нибудь, сын?
Но эти его вопросы были больнее, чем сама боль.
Первый раз в жизни он начал лгать, что у него уже ничего не болит, больнее всего ему были эти отцовские вопросы, которые раздирали на части и его самого, и отца, который чувствовал свою вину перед сыном. И это продолжалось изо дня в день. Первослав лгал, чтобы защитить отца от него самого. Ему было больно видеть отца, сломленного и кающегося. Мама тоже часто приходила к нему, прижималась к нему и плакала в подушку. И так его лечили родительские слёзы, материны, которые лились рекой, и отцовские, редкие, но тяжёлые как камень. В те месяцы он многого боялся. Но ничего другого больше, чем полиции, чтобы они не пришли и не арестовали отца. Столько, сколько себя знал, он помнил, как отец попал в тюрьму, а он сделал деревянный меч. Один полицейский, который проезжал мимо их дома на велосипеде, спросил его, зачем ему меч. Он ему ответил, что с этим мечом он пойдёт в тюрьму и освободит отца! Об этом ему много раз рассказывали, а может, и сейчас люди говорят об этом, если есть те, кто помнит этот случай.
На следующий год после выздоровления они с отцом опять рубили лес для новой печи на Лазине, у Сладкой горы. Это было в марте, с ними был и младший брат, Горчила. Он бегал неподалеку, и вдруг громко закричал:
– Бритва! Бритва! Бритва!
Первослав с отцом перестали работать. Горчило подбежал к ним, в руке он держал заржавевшую бритву, которую, скорее всего, отец сам и выронил в густой траве. Отец сразу почернел лицом, протянул руку и взял бритву из рук Горчилы, держа её в дрожащих руках, глядя то на бритву, то на Первослава, которому сейчас было так тяжело, как будто камень навалился на его слабую грудь.
– Где ты её нашёл, Гори?
– А вот там! – он показал рукой.
Отец присел, подошёл и Первослав, приткнулся возле отца, и увидел на земле отпечаток ржавой бритвы, которую сейчас отец держал дрожащими руками. Отец сидел на чёрной земле с лицом, тоже почерневшим как головня, чёрный от муки, а ему было до боли жаль, что он видит отца в этом его состоянии и что вообще это так и должно было быть.
– Перво, что мы будем теперь делать?
Этот отцовский вопрос пронзил его словно меч и, в тот момент, у него потекли первые слёзы. Всхлипывая, он прошептал:
– Как Гори скажет…
– Да бритва будет моя! – закричал Гореслав, и прижал к себе эту ржавую бритву, которую, одному Богу известно как, нашёл между двумя старыми засохшими валками травы.
Первослава как громом ударило в этот момент. Отец глубоко вздохнул, казалось ,что от его вздоха задрожала вся Сладкая Гора. И сегодня, спустя пятьдесят три года, Первослав часто слышит этот отцов вздох!
Сейчас уже нет в живых ни брата, ни отца, он сам уже старше отца по возрасту. Пусть им обоим земля будет пухом! Боже прости их и помилуй, ты это можешь. Ты всемогущий! И храни всех ныне живущих.
– 5 –
Прошло вот уже более полувека со времени этих событий, когда эта зловещая и страшная бритва глубоко посекла и отца, и Первослава, да и младшего брата Горчилу, хотя он тогда этого и не осознавал.
После стольких лет противоборства с мистической бритвой, у Первослава появилась потребность найти где-нибудь такую же, ощутить её силу, столкнуться лицом к лицу с такой же зловещей и страшной сущностью …Он долго боролся с собой.
– А правильно ли то, что я хочу сделать? И что это мне даст?– спрашивал он себя.
Тем не менее, победило это подсознательное желание, усиленное любопытством. В конце концов он твёрдо решил найти такую же бритву. Искал её всюду, во всех городах и странах, куда его заносила судьба – в Вене, Мюнхене, Цюрихе, Франкфурте и другом Франкфурте, Мюнстере, Дортмунде, Дюссельдорфе, Штутгарте, Билефельде, Оснабрюке, Париже, Марселе, Лондоне, Ливерпуле, Лозанне, Женеве, Залцбурге, Линце, Граце, Клагенфурте, Филахе, потом опять в Вене, после возвращения из мирового турне.
В Вене он себя ощущал наиболее комфортно, как будто возвращался в родные места. Всегда, когда бы он ни прилетал из какой-нибудь мировой столицы и, пролетая над аэродромом Швехат, из окна самолёта видел огни Вены, у него всегда было приятное тёплое ощущение, что было по-человечески понятно, так как он возвращался в свой дом, к жене и к детям. Временами это ощущение превращалось в чудесное и всеобъемлющее чувство, граничащее с восторгом. А временами его охватывало совсем другое, противоречивое чувство – с одной стороны, его ждали жена и дети в тепле домашнего уюта, а с другой стороны в нём оживала ледяная тоска по родине, в которой он столько пережил и доброго, и злого, но из-за которой всё его существо, вся его душа разрывались на части.
Он редко получал письма от своих братьев и сестёр. Может быть, всего пять за последние сорок лет. Они не писали ему, когда он отбывал тюремный срок на родине, хотя он писал им из тюрьмы, не писали, когда он был в эмиграции, за исключением трёх писем с фотографиями, которые послала сестра Дара, когда родила своего прелестного первенца. И одно письмо ему послала другая сестра, самая младшая в семье, поэтому эти свои чувства двойной оторванности, как от родины, так и от семьи, он нёс как своеобразный крест. Также как и тот, которые он с двенадцати лет носил на правой щеке, который стал видим по некому пророчеству, произнесенному на его крещении в Остроге вскоре после рождения.
Он слышал об этом пророчестве от старых людей, был к этому готов, и когда к своему ужасу и облегчению заметил, что у него всегда была родинка на подбородке в виде креста, а на правой щеке проявились две морщины, которые также образовали крест. Посмотрев однажды в зеркало, он испугался этого креста, испугался, что быстро состарится, а ему было только двенадцать. Какая-то странная дрожь охватила всё его тело и, одновременно, он почувствовал облегчение  от того, что пророчество сбылось. Хотя мысль о том, что он состарится молодым, наполнила его глубокой озабоченностью, которая медленно разъедала его изнутри.
Со слов стариков об этих двух знаках, он знал, что если у кого-то они есть, то ему не будет страшна никакая сила, так как эти два креста будут его охранять, и будет он жить так долго, пока они, эти знаки, будут видимы. Эта мысль не давала ему покоя, он постоянно об этом думал, а жить хотел долго.
Значит ли это, – часто думал он, – что час смерти придёт ко мне, когда эти знаки уменьшатся или исчезнут, и сколько времени будет длиться это процесс? Как долго он будет видеть своими глазами собственное приближение к смертному часу? Он спрашивал умных людей – это нормально, что человек умрёт, когда станет морщинистым, или должен умереть, когда морщины появились в молодости и он должен ждать исчезновения этих морщин и свою смерть !? Значит ли это, что он умрёт, когда лицо станет гладким, и почему так должно было быть?  Долго ломал себе голову Первослав из Твёрдых холмов.
Эти вопросы он задавал и отцу, и маме, и соседям. Отец его убедил, что это всё временно и страшного ничего нет. Мама вместо ответа предложила ему пряники. Некоторые из соседей сердились, когда он их донимал своими вопросами.
– Кого же спросить, – иногда думал он… Спрошу-ка я священника или монаха. Они часто заходили в их дом, когда шли в Острог или возвращались из него. Объяснения священника , что, мол, на всё воля Божья, легко его успокаивали, Первослав благочестиво их слушал и отгонял сомнения, которым больше не было места в сознании.
Право на сомнение у него было, но с другой стороны, он был рад, что это обстоятельство никому не позволяло ему угрожать! Ни одному государству, ни одной государственной службе! И он перестал бояться этих своих знаков. Об их происхождении нет надежных фактов, но есть различные версии, которые указывают на их связь с крещением в Остроге. Одни говорят, что всё началось, когда он заплакал на крещении, другие – после стрельбы в родном доме, когда пули попали в его колыбельку.
Мать, когда была в Остроге, узнала от одной женщины, пришедшей с почты, что её отец, который был великий человек и герой, убит в Сиднее. После этого известия мать, которой было всего семнадцать лет, потеряла сознание и упала на каменный пол церкви вместе с ребёнком. Говорят, что когда он упал на каменный пол у Святыни в Остроге из рук матери, он упал молча, даже не вскрикнул, так, что люди подумали, что он убился насмерть. В святилище , несмотря на принятые обычаи, стало шумно от криков и причитаний присутствовавших там женщин. Говорили, что в это момент Первослав начал плакать и кричать. Заплаканные люди, испуганные женщины, присутствующие на крещении, были все с напряженными, но озарёнными лицами. Все преклонили колени и целовали то место, куда упал Первослав, а кум Цуца из Чурноца взял его на руки, а он кричал из всех сил, сучил ногами и руками. Но когда кум донёс его до мощей Святого Василия Острожского, сразу перестал плакать и потом всё время обряда был спокоен.
И сейчас, шестьдесят три года спустя, он помнит, что в его жизни были и мирные, были и тревожные дни. Кто знает, сколько раз эти его знаки сохранили ему голову на плечах? Но это не значит, что не было бед и провалов. Они были. И вообще, нет никакого понимания о причинах низости маленьких людей и великих злодеев.
Анализируя рассказы людей о своём падении, когда все думали, что он мёртв, он пришёл к определённому логическому выводу. Его мать, несмотря на свой возраст, хорошо его запеленала и укутала, что и спасло ему жизнь, и он не ушибся, когда она упала в обморок и уронила его на каменный пол церкви. Может быть то, что она так его закутала на крещение, было следствием её молодости и отсутствия житейского опыта, она это сделала больше от незнания, но это незнание и спасло ему жизнь. Однако, кроме маминого незнания, решающую роль сыграл Он, который всё видит, мудро молчит, вознаграждает и казнит.
Под вечер этого же дня, в их дом нагрянула полиция, чтобы арестовать отца Первослава. Он, бывший королевский солдат, после ареста в мае сорок пятого на Каменном мосту, три года отбывал наказание в Веруше и был на особом учёте у местных властей. После освобождения он женился на одной из самых красивых девушек, и первого своего сына решил крестить в Остроге, что, по мнению этих самых властей, было «вражеской провокацией антигосударственного элемента».
По этой причине отец был разъярён, и оказывал сопротивление полиции так, что четыре полицая не смогли с ним справиться без применения огнестрельного оружия.
Прозвучало два выстрела из пистолета. Одна пуля вскользь ранила отца в правую сторону груди, и он, ещё больше разъярившись, ударами кулаков сразу свалил двух полицейских, а третий, может быть из страха за свою жизнь, опять начал стрелять и одна пуля попала в верхнюю часть колыбели, в которой лежал Первослав.
Колыбелька перевернулась, вероятно, по двум причинам: она раскачалась от того, что Первослав кричал, бил ногами и руками, а пуля, придав колыбели дополнительный импульс, перевернула её, и ребенок стал ещё громче орать из-под колыбельки.
Отец, увидев, что случилось, смирил свою ярость, охваченный тяжелым предчувствием, опустил руки и закричал во весь голос:
– Сын, как же я без тебя! Убили моего сына, злодеи!
Весь в крови, он подбежал к бесчуственной жене и подхватил перевёрнутую колыбель, в которой заходился криком Первослав.
Полицейские, видя это, притихли, подумав, что ранили ребёнка в колыбели, а может быть и убили мать. Они сразу же выбежали из дома, но когда было установлено, что ребенок не ранен, а мать просто потеряла сознание, они вернулись. Отец был счастлив, что его первенец жив и, поэтому, когда они опять вошли в дом, сам протянул им руки, чтобы они надели наручники и добровольно пошёл с ними в участок. Мать взяла ребёнка и пошла с ним в Острог, плача всю дорогу. В Остроге игумен ей сказал:
– Девочка моя маленькая, иди домой, не бойся, муж вернётся из тюрьмы, а этого ребёнка береги, пока у него не вырастут первые мужские волосы. Когда придёт это время, у него появится на бороде родинка в виде креста и крест на щеке. Если сохранишь его до этого времени от всякой болезни и всякого зла, он вырастет, и никакая сила на свете не сможет ему ничего сделать! И если он доживёт до этого времени, будет известен во всём мире и будет бороться за правду, жить для своего народа, а не за его счёт, береги его, а сейчас иди домой и не бойся никого и ничего, кроме Бога.
Мать оставили на поклон в Остроге золото, которое носила на шее. Говорили, что после этого Первослав больше никогда не плакал, пока не пошёл в школу. Носил крест на себе, на правой щеке, родинку-крест на подбородке, но всё больше вырастал в нём внутренний крест, как будто на этом кресте кто-то распинал его душу.
Он спал и видел как наяву, что он у себя дома, хотел, чтобы ему писали родные, но у них были свои заботы и страхи. Он был в эмиграции. Враг государства. Но он был и остался горд тем, что никогда не был врагом народа. Когда приходило письмо от родных, он кричал криком и писал им: «Пишите мне, а то я умру от муки, заболею из-за вашей идеологии-молчалогии!». Хотя он и не хотел лишний раз подвергать их риску, а сам держался только благодаря своей силе воли и врождённой гордости.
Когда он возвращался в Вену, к огням красивейшего города Европы, с которым могла сравниться разве что Прага, у него было ощущение возвращения домой. Вена стала ему вторым домом, он провёл там вдвое больше времени, чем в том доме, где когда-то ударился головой о камень, в котором качали его колыбель, хотя Вена и была той кузницей, в которой ковалось огромное зло для его народа. В остальном, он был оторван от родительского дома на Твёрдых Холмах, в котором был рождён, он был нежеланным гостем в своей богоугодной и богоборческой стране.
Он думал, что найдёт-таки эту бритву в Вене, которая будет похожа на ту, страшную и кровавую, да посмотрит ей в глаза, да задаст несколько вопросов, да введёт её в искушение, да поймёт, что это за сила, которые превращает людей в его недругов.
Его упорные поиски по венским антикварным лавкам увенчались успехом, он нашёл похожую бритву, с рыбьей головой, но без чешуи. Он объяснил продавцу, какую бритву он ищет, нарисовал её в блокноте до мельчайших деталей и, всё это время, слёзы капали на бумагу. Увидев это, антиквар сразу понял, что речь идёт о чём-то важном для покупателя и начал звонить своим коллегам в Германии, Чехии и Венгрии. Вдруг, во время разговора, его лицо озарилось улыбкой и, так как Первослав хорошо знал немецкий, то ему стало ясно, что это добрый знак. Антиквар из Праги сказал, что у него есть точно такая бритва, которую  ему описал венский коллега, глядя на рисунок.
Первослав записал адрес пражского антиквара и полез в карман, чтобы оплатить услуги и счёт за разговоры, которые состоялись во время поиска бритвы. Но Хельмут, так звали венского антиквара, опередил его, положил руку на плечо и сказал: «Не может быть и речи, чтобы вы мне за это платили. Я сразу понял, что эта бритва очень много значит для вас. Может быть, это подарок деда или отца? Жив ли ваш дед? А отец? Где вы потеряли эту бритву?»
У Первослава после этих слов опять потекли слёзы из глаз. Он не стал сдерживаться, пусть текут. Он не ответил на вопрос антиквара, просто промолчал.
– Извините, если я вас обидел своими вопросами…Я вас понимаю.
После этого он обнял Хельмута, который по своему возрасту годился ему в отцы, как родного человека. Дал ему свою визитку и пригласил на ужин в следующие выходные.
В этот же день он полетел в Прагу. В самолёте он спрашивал себя: «Правильно ли я делаю, что хочу увидеть то, что полвека меня преследовало как злой рок? Как я себя почувствую, когда первый раз в жизни возьму в руки то, что целых пять десятилетий перекрывало мне воздух?» Эти два вопроса давили на него словно камень, который закрыл собой родник и не даёт воде свободно изливаться. В нём росло какое-то странное возбуждение, заполнявшее собой всё его существо, казалось, что оно не даёт ему дышать полной грудью.
С аэродрома он поехал на такси. Антикварная лавка находилась недалеко от Карлова моста через Влтаву, одного из красивейших мостов Европы. Первослав попросил таксиста остановиться у моста. Он хотел перейти его пешком, также как в прошлый приезд в Прагу, когда он наслаждался прекрасными видами в декорациях четырнадцатого века, уникальной красотой, шедеврами мировой архитектуры.
С болью в душе он вдруг понял, что сейчас для него важнее проклятая бритва, а не божественная красота знаменитого моста. Такова судьба!
Он торопился, чтобы выкупить бритву, которую зарезервировал венский антиквар. Войдя в лавку первое, что бросилось ему в глаза, была бритва, лежащая на прилавке. Казалось, что она ждала его! Он взял её в руки. Такая же бритва! Он трясся как в лихорадке. Руки его дрожали. Пражский антиквар предложил ему стул.
Он сел, но слёзы опять хлынули из глаз. Он смотрел в сторону, с намерением скрыть свою боль, полез за бумажником, чтобы расплатиться, но антиквар начал ему говорить на плохом немецком, что его венский коллега…Он прервал его и обратился к нему на чешском языке:
– Свободно говорите со мной на вашем родном языке!
Пражский антиквар, обрадовался, что ему не надо говорить на немецком, и понял, что Первослав не австриец или немец. С учётом того, что Первослав хорошо знал европейскую историю, в том числе и её тёмные стороны, ему легко было понять, что перейдя на чешский язык, он перешёл тот барьер, который редко может миновать иностранец в общении с чехом. Тем более, если сли он не знаток чешско-немецкого антагонизма, который не может прикрыть целофановый фасад американского политического творения, называемого Евросоюзом, в котором старая европейская культура ощущает себя словно забитая сирота в континентальном электронном концентрационном лагере, который охраняют вооружённые обезьяны. Ему нетяжело было понять, по какой причине они сблизились.
– Откуда вы, осмелюсь вас спросить?
– Из богоугодной и богоборческой Черногории!
Антиквару ответ на чешском языке о богоборчестве и богоугодности Черногории сразу понравился, и он сделал вывод, что его визави или поэт, или философ.
– Кто вы по профессии, если я могу вас спросить? Поэт или философ?
– Геометр.
– Геометр?
– Да, я измеряю глубину человеческого падения по всему миру.
Почтенный чешский антиквар был смущён. Чтобы сгладить образовавшуюся неловкость, Первослав достал бумажник, намереваясь заплатить за бритву и оказать ему своё уважение, но он остановил его:
– Мой коллега из Вены попросил меня не брать у вас деньги, а счёт послать ему. Он факсом прислал мне свой адрес в Вене и реквизиты для платежа.
Первослав опять сел на стул и задумался:
– Боже, иностранцы, которых вижу в первый раз, относятся\ ко мне намного любезнее, чом мои кровные родственники, которые не приезжают, не пишут мне ни когда они веселятся, ни когда они скорбят на похоронах близких, которые ни разу не поздравили меня с Крестной Славой, Святой Параскевой в моём родном доме, чья история датируется 1359 годом! А сейчас, вероятно, массово чествуют всех святых, вместе с теми, которые их прошлую веру в Тито заменили своей ложной верой в Бога! Родные меня считают иностранцем. Или мои родные сами иностранцы? Меня, который самый старый среди них по возрасту, а сейчас и старше по возрасту своих умерших родителей…Тяжело всякому народу, с которым такое случается…
Вот о чём говорилось в молчаливой речи Первослава Брчанина из черногорского села Твёрдый Холм в пражской антикварной лавке на берегу Влтавы, у Карлова Моста.
И опять слёзы полились ручьём… Заплакал и его собеседник, пражский антиквар. Славянские родственные души! Они молчали и просто плакали… Антиквар видел сквозь слёзы, как Первослав гладит эту бритву, не зная и не представляя себе какую тайну скрывает её двойник:
– Этим потерянным воспоминанием, этой бритвой, хочешь что-то рассечь?
– Она не потеряна, её забрал мой младший брат…Он умер десять лет назад, а чтобы и дальше не считать гробы моих родных и близких, я хочу этой бритвой рассечь стены, построенные в головах людей.
После всех этих событий пражский антиквар Болеслав и венский Хельмут стали частыми гостями в квартире Первослава. Они несколько раз пытались завести разговор о том, что позволило бы им узнать тайну бритвы, которую Первослав постоянно держал на своём рабочем столе, а выходя из дома носил её в кармане пиджака или пальто, а когда было тепло – в кармане рубашки или брюк. Но он не захотел открыть детали своих воспоминаний, не решился открыть эту тайну своим новым приятелям, чеху Болеславу и австрийцу Хельмуту, рассказать им правду о страшной и зловещей бритве, хотя многие годы искал кого-нибудь, кому бы он мог всё поведать.
Они думали, что речь идёт о чём-то ужасном. Просили его, умоляли рассказать. Всё напрасно.
– 6 –
Он не расставался с бритвой ни на минуту. В один из дней он сидел в парке на берегу Дуная недалеко от своего дома. Отдыхал в одиночестве от городской суеты. Хотел уже идти домой, но что-то его заставляло оставаться на этой скамейке.
Дети весело играли на детской площадке, кричали, бегали, баловались… У него потеплело на сердце.
Сумерки уже начали заполнять парк на дунайской набережной. Разыгравшиеся дети не хотели идти домой, матери их поторапливали. Эту непринужденную атмосферу вдруг нарушил истошный женский крик:
– Помогите! На помощь!
Он быстро вскочил. И сразу увидел мальчика, который держался руками за петлю на своей шее, а верёвка была привязана к толстому суку. Расстояние чуть больше пятнадцати метров он преодолел несколькими мощными прыжками, во время которых успел вытащить бритву из кармана куртки. Обняв ребёнка левой рукой у пояса, правой рукой обрезал веревку, стараясь не зацепить шею мальчика. Он был сосредоточен, так как понимал, что жизнь мальчика сейчас была в его руках. Опустил кашляющего мальчика на землю и только после этого ощутил подступающую слабость…
На счастье, среди людей, собравшихся в парке, были медицинская сестра и женщина-врач, которые гуляли со своими детьми. Они быстро оказали мальчику первую помощь. Возле него собрались все, кто находился рядом. Первослав стоял в стороне, отдалившись от всех. Ледяной пот струился по его спине.
Он хотел сесть, уже не мог больше стоять. Перед его глазами, как в кино, сменялись картинки. Хотел закурить, но не мог найти сигареты. Не помнил, в каком кармане лежит пачка. Шарил по карманам, но понапрасну.
Молодая женщина с длинными светлыми волосами подошла к нему и предложила сигарету из своей открытой пачки. Он взял её дрожащими руками:
– Спасибо вам.
– Это вас надо благодарить, господин…, – больше он не слышал её слов, не мог и не понимал, а она о чём-то долго ему говорила…В его сознании, как при ускоренной перемотке, мелькали картинки, что отнимало у него последние душевные силы…
– Хорошо, – размышлял он, – что эти две молодые женщины были рядом и оказали ребёнку первую помощь.
Кто-то из присутствующих сразу же вызвал «Скорую помощь», которая, как правило, хорошо организована и максимально оперативна, но пока врачебная бригада добиралась до места происшествия, необходимо была эта первая помощь для спасения ребёнка. Эти две молодых женщины, опытные в своей профессии, по сути дела спасли мальчику жизнь.
«Скорая помощь», а также несколько патрульных машин полиции прибыли достаточно быстро, их мигающие огни освещали парк и отражались в Дунае, своими отблесками освещая даже остров, который был напротив окон его квартиры.
Ребёнка увезли в больницу на карете «Скорой помощи», инспектор полиции, выполнив все формальности, опросил свидетелей, подробно записал его показания, слова медицинских работников, оказавшихся в нужное время в нужном месте. Полиция сфотографировала место происшествия, обрезанную верёвку, свисавшую с дерева, бритву, которой уделили особое внимание, может быть и из-за её необычности: рыбья голова, плавники и чешуя по всей поверхности. Они не знали, что эта бритва похожа на ту, которая была причиной многих событий в детстве Первослава в далёком пятьдесят девятом. Его сфотографировали, также как и всех свидетелей, включая женщин, которые проводили первичную реанимацию мальчика. Все присутствующие почувствовали некоторое облегчение, а у Первослава появилось ощущение магии момента.
Кто-то из присутствующих предложил ему стаканчик сока, так как заметили, насколько он измучен происшедшими событиями. Он взял стаканчик, расплескав сок на свою куртку.
– Ему плохо! – сказал кто-то из присутствующих.
– Нужна ли вам помощь? – врач взяла его за руку и, глядя на часы, стала считать пульс, а он ощутил теплоту её рук и, одновременно, холодный пот начал заливать ему глаза.
– Не поранил ли я ребёнка, когда срезал верёвку?
– Нет! – услышал он уверенный голос офицера полиции.
– Доктор, скажите вы. Я не повредил шею ребёнка?
– Нет, не беспокойтесь. Вы очень быстро отреагировали, а ваше теперешнее состояние нормальное после такого стресса.
– Слава Богу! – прошептал он и сказал, что хочет пойти домой и отдохнуть.
Родители десятилетнего Кристиана, именно так звали мальчика, которого он спас, позвонили ему из больницы, сказав, что номер телефона им дали в полиции, и они хотели бы лично его поблагодарить. Он был рад встретиться с ними. Продиктовал им свой адрес, сказав, что они могут прийти к нему в любое время дня и ночи.
Они пришли в этот же вечер, без четверти десять. Родители мальчика, Герхард и Бригита, хотели дать ему деньги, но он категорически отверг это преложение.
– Мы очень благодарны вам за спасение нашего Кристиана!
Бригита плакала, но это были слёзы радости.
– Огромное вам спасибо, добрый человек!– сказал Герхард.
– Берегите сына.
– Чем мы можем вас отблагодарить? – обратился к нему отец, глядя прямо в глаза.
– Никакой благодарности, на моём месте любой поступил бы также, это был мой моральный и гражданский долг!
Бригита восхищённо смотрела на него, удивляясь простоте ответа.
Чтобы скрыть свои эмоции он пошёл на кухню, чтобы поставить кофе. Бригита пошла с ним, чтобы помочь и приготовила кофе на троих. Первослав налил вина, это было полусухое сорта «Вранац». На дне бокалов были устроены музыкальные шкатулки, которые, когда бокалы поднимались, издавали мелодичные звуки.
Когда они собрались уходить, Первослав, поддавшись необъяснимому порыву, подарил им бритву, спасшую жизнь их сына и душу его покойного отца.

– 7 –
Бригита время от времени встречала Первослава на дунайской набережной. Он учтиво отвечал на её приветствия, а когда она была вместе с мужем, то останавливался и они перебрасывались парой слов. Со временем эти встречи участились, так как ни жили в этом же районе. Несколько раз они встречались в ресторане, пили сок, кофе, иногда лёгкое вино. В один из дней, они опять повстречались, Бригита была одна. Поприветствовала его и предложила составить ей компанию за чашкой кофе, он согласился без всякой задней мысли. С терассы ресторана надо водой хорошо было видно, как могучий Дунай медленно, не торопясь, течёт к своему устью.
Первослав сидел, задумавшись о чём-то своём…Она заметила тень на его лице…
– Что-то не в порядке?
– Нет, нет, всё нормально.
– Такое чувство, что вы где-то далеко. О чём это вы так задумались?
– Дунай теёт к своему Чёрному морю.
– Да. И что???
– Видите ли, Бригита…
– Что?
Её нетерпение удивило его.
– Каждого ожидает своё Чёрное море…
Она с любопытством, более внимательно, посмотрела на него. «Наверное он скрывает какую-то свою боль, – подумала Бригита про себя. Она больше не хотела его ни о чём расспрашивать. Почувствовала вдруг, что ей надо остановиться. Они расстались и каждый пошёл своим путём, Первослав в одну, а Бригита – другую сторону.
Вернувшись домой, увидела, что Кристиан играет с бритвой.
– Зачем тебе сейчас эта бритва? – спросила она сына.
– Не знаю, мама, но мне кажется, что в ней скрыта волшебная сила, которая успокаивает меня.
– Как ты это понял?
– Я смотрел недавно фильм ужасов, а когда он кончился, я был даже слегка напуган. Увидел бритву на столе, взял её и стал разглядывать резные узоры на ней и страх ушёл. И чем больше я перекладывал бритву из рук в руки, тем больше я становился спокойным и безмятежным…
Бригита внимательно посмотрела на сына, которого Первослав спас благодаря этой самой бритве. Спросила себя, какую же силу может иметь этот предмет, каким огромным  могуществом он может обладать…Зажгла сигарету. Смотрела на завитки табачного дыма и была убеждена, что видит в них завитки волос спасителя своего сына.
– 8 –
Павел Живкович, выходец из Черногории, которого он не считал своим близким другом, совершенно неожиданно пригласил Первослава в гости и, с напускной сердечностью встретил его в дверях своего дома. После двух часов разговора на ничего не значащие темы и нескольких чашек кофе, Павел предложил пройти в парк прогуляться и подышать воздухом. Он жил на окраине Вены и сразу за парком начинались неоглядные поля Нижней Австрии. Идя по парку, Павел замешкался и отстал, хотя они и так шли достаточно медленно. Внезапно Первослав увидел, что прямо перед ним, в воздухе парит бритва. В это раз у неё опять были крылья, и она с большой скоростью то увеличивалась, то уменьшалась в размере. Впереди, в нескольких десятках метров, начинался заброшенный сад, и он, увидев это, повернул назад.
– Идем, пройдёмся ещё немного, – предложил Павел.
Первослав отказался, а Павел настаивал, даже после того, как он развернулся и пошёл в обратную сторону, что было ему крайне подозрительно, особенно когда он заметил, что лицо Павла покраснело. Он пришел к выводу, что Павел был в ярости из-за того, что он не согласился идти дальше в заросший сад, при этом он старался отстать и идти за спиной Первослава …Летающую бритву Первослав больше не видел.
Он уже хотел ударом карате выключить Павла и проверить, есть ли у него при себе пистолет, но отказался от этой мысли, просто стал более осторожным и ждал, чтобы Павел совершил какую-нибудь ошибку и этим подтвердил сомнения в чистоте своих намерений. Однако ничего подобного не случилось, после возвращения из парка они распрощались и несколько лет Первослав не имел никаких сведений о Павле, до тех пор, пока однажды вечером он сам ему не позвонил из Сербии и унылым, плачущим голосом сказал:
– Добрый вечер, Первослав.
– Добрый вечер, Павел, как ты, как твоя семья?
После этих его слов наступила тишина.
– Алло, Павел, ты меня слышишь?
– Легко тебе говорить, Первослав, ты жив и здоров, а мой сын Милослав покончил с собой, застрелился из моего пистолета.
Разговор не заладился и завершился так же внезапно, как и начался.
Вот как вышло, – подумал Первослав, – Павел Живкович не получил денег за мою голову и потерял единственного сына.
Через год после этого разговора умер и сам Павел. Пусть Господь Бог воздаст всем им по заслугам. И пусть каждый хорошо видит свою бритву…

Перевод с сербского языка и литературная обработка
Владимир Александрович Бабошин